С Германом Семёновым я никогда в жизни не встречался и по сей день не подозревал бы о его существовании, когда б не случайная встреча с его «Нашлёпками». Так называются две миниатюрные книжечки поэта, где, в тесноте, да не в обиде, сгрудилось более шестисот преимущественно четырёхстрочных стихов. Название жанра - изобретение автора. Как, например, гарики, затеси, крохотки, бухтины у других известных прозаиков и поэтов. О мотивах выбора имени для жанра можно строить только предположения. Может быть, Герман Семёнов относится к этим крошкам с творческого стола с достаточной долей самоиронии, как бы говоря читателю: дружище, не будь слишком строг к этой мелочишке, это я так - забавы и шутки ради.
Что, мол, такое нашлёпки? Сущий пустячок! Нарезала хозяйка тесто для булочек, остался кусочек – ни туда ни сюда. Не выбрасывать же. Перебросила с ладони на ладонь, шлёпнула разок-другой по его податливым бокам – да и прилепила на макушке будущей булочки. Так, для смеха.
Но, скорее всего, всё было иначе. Автор нашлёпок – художник. Признания в этом разбросаны в сборничках («Я этюды с рассветом пишу»; «Мазок, ещё мазок. Дом, небо, дерево, цветок. Осенний дождик. Первый снег», «Небо серое, как холст бортовки, а земля белей бумаги белой»). Художник делал мгновенные мазки-нашлёпки с натуры для памяти, видя в них заготовки будущих картин. Наверное, большинство нашлёпок, в конце концов, и оформилось в полновесные стихи, которые и стали содержанием семёновского итогового сборника «Звезды моего детства».
Но часть их неожиданно для самого автора предстала перед ним как вполне завершённые картины, и обнаружилось, что в них ничего не надо ни прибавлять, ни убавлять. Да и авторская установка по мере их накопления становилась всё серьёзнее и уважительнее.
«Нашлёпки» - предельно искренний дневник наблюдений над природой, над людьми и над самым удобным объектом для подобных упражнений - самим собой, горячо любимым и столь же ненавидимым, оптимистичным и отчаявшимся («Укатали Сивку в этой жизни горки. Много сделать хочется, да силушка не та. Поутру стараешься не проснуться в морге. А ещё так хочется по свету полетать»), талантливым и страдающим от собственной бездарности («Во всём я среднестатистический, невзрачный, серый, словно мышь. Я весь в толпе. Меня практически среди троих не различишь»), всемогущим и младенчески беспомощным, изнемогающим от жизни и бесконечно в неё влюблённым («Остановите время, боги, и дайте жизнью насладиться. Не время подводить итоги, не время с миром распроститься».). Порой его герой возвышенно нежен («Влюбленный взгляд придумать невозможно»), а то вдруг срывается в озорство («В крови у женщин яд течёт. Они любому злу причина. Вы правы: всё от нас идёт и даже вы - мужчины»; «Полвека женщину искал я, чтоб подошла мне, как оклад. Нашёл,- но вот беда какая: она подходит всем подряд»).
Он обнажённо открыт жизни во всех её проявлениях, смешных и трагичных. Но как бы ни были порой безотрадны они, автору никогда не изменяет влюбленноё отношение к жизни («На сером фоне мокрого стекла расцвёл прекрасный аленький цветок. Как ни убога наша жизнь была, в душе всегда надежды есть росток»).
Картины природы у него - не простая фиксация красот, хотя иногда и такие зарисовки привлекательны сами по себе («За зелёными озёрами зреет золотой закат. Звуки звонкие, задорные заколдованно звенят»). Здесь очевидно желание поэта с помощью повторяющегося звонкого согласного создать определённое настроение. Гораздо чаще обратное: настроение героя определяется состоянием природы («Мокрые взлохмаченные ели с изумрудным ласковым отливом мне в глаза случайно поглядели, сделав на весь день меня счастливым»).
Его лирическое «я» предстаёт то лихим прожигателем жизни и неотразимым сердцеедом («На женщин денег не жалей и не жалей на водку. Что в том, что станешь ты бедней на жизни миг короткий?»), то ироничным насмешником и мужем опостылевшей жены («Поздравь меня! Сегодня, между прочим, я замуж выхожу. Теперь мне благодать. – Да где твой ум? Коль молока захочешь, не обязательно корову покупать». «Я бы, братцы, отдохнул и не стал тревожиться, если бы мою жену кто-то взял в заложницы»).
И вдруг из грязи и мусора нашей жизни вырываются щемящие строки («Молись почаще, и Господь услышит. И будет шанс, что он тебя узнает. Молитва с каждым днём летит всё выше, лицо всё выше к Богу поднимая»).
Читатель просто обречён согласно кивнуть по поводу горестного наблюдения поэта: «При жизни человеку всё во вред: Табак, вино, любовь - души услада, Полночный ужин, праздничный обед. А после смерти ничего не надо».
Как распорядиться жизнью - даром случайным? Кинуться в омут увлечений и развлечений и утонуть в них или же расчётливо и бережливо, капля по капле, расходовать отпущенные тебе годы, растягивая это удовольствие как можно дольше? Каждый волен сам для себя делать выбор, понимая при этом, что старость всё-таки по сути своей трагична.
Не волнует ни плешь надо лбом,
Ни спина, что с натугою гнётся.
Вся трагедия старости в том,
Что душа молодой остаётся.
А сколько скрывается за такой, простенькой с виду, зарисовкой:
Где раньше нам с тобой
цвела черёмуха,
Теперь спокойно рыбу я ловлю.
Что с той поры много воды утекло, понятно. Всё в мире перевернулось. А может быть, в душе всё давно отмерло, и волновавшее некогда теперь лишь повод для равнодушной констатации факта: а ведь было когда-то.
В минуты меланхолии у автора вырываются весьма мрачные и не очень лестные мнения о человеке: и животных человек де любит только потому, что они не похожи на племя двуногих, и чужой успех - в сердце гвоздь, и «на земле ничего нет ужаснее, чем дела человеческих рук», и много-много чего обидного припоминает венцу творенья автор нашлёпок. Откровенно говоря, почему-то и не хочется спорить
с его убийственными наблюдениями:
Перед тем, как нож всадить свинье,
Чушке перед смертью пузо чешут.
Если дифирамбы вам поют,
Так и знай: при случае зарежут.
А по соседству с этой полной безнадёжности сентенцией совершенно иной тональности урок жизни, бросающий дерзкий вызов представлению о счастье, сформированному поэтической традицией:
Когда-нибудь ты счастье обретёшь.
Оно не в том - об этом сам рассудишь -
Чтоб с женщиною жить,
которую ты любишь,
А ту любить, с которою живёшь.
В сборниках встречается немало истин, открытых другими задолго до Семёнова, попадаются уж совсем прописные мудрости типа дважды два-четыре. Впрочем, их можно найти и у поэтов, имена которых на слуху у всей читающей России. К счастью, достоинства тех или иных сборников определяются не падениями, а взлётами, поэтическими находками и удачами.
И поэт, и его герой с юмором относятся к любовным похождениям своих ровесников:
К подруге ночевать я шёл.
Вернулся. Ночевал я соло:
Оставил дома валидол.
А чтоб я смог без валидола?
Или же миниатюра, в которой эффект достигается игрой слов. Герман Семёнов охотно и успешно применяет этот прием, используя безмерные возможности русского языка:
Амура стрелы нас разят.
От них годами не укрыться.
Пусть бегать нам уже нельзя,
Но ещё можно волочиться.
Поэт с удовольствием примеряет на себя различные поэтические маски. То он поражает своей эрудицией, то прикидывается простачком, ничего в своём поэтическом ремесле не смыслящим. Ему нравится эта игра в переодевание. И тогда появляются такие строки:
Какой там ямб,
какие там хореи?
Вообще, какой там
стиль и слог?
Пишу я просто, как умею,
Как на душу положит Бог.
Но подобные признания рассчитаны на понятливость читателя, который не должен клевать на это кокетство. Недаром же в сборнике есть полные гордого достоинства слова Лютера, которые с полным правом Герман Семёнов относит и к себе:
Я повторяю неустанно:
Пускай стакан мой невелик,
Но пью из своего стакана.
Читатель любого возраста нашёл бы в «Нашлёпках» нечто близкое и важное для себя, если бы, если бы… Тираж в сто экземпляров не оставляет многим любителям нескучной поэзии шанса познакомиться с творчеством неординарного человека и поэта. Остаётся надеяться, что обильное цитирование даст хотя бы приблизительное представление о стихах, которые вызывают какие угодно чувства, кроме равнодушия и безразличия.
«Нашлёпки» легко умещаются на ладони и, как линии её, так много говорят о жизни: её длительности, прихотливости и загадочности судьбы.
Борис Хидекель,
член Союза журналистов России.
